Apfel.ru - форум о любви и про любовь: dom24a - Просмотр профиля

Перейти к содержимому


dom24a Профиль Рейтинг: -----

Репутация: 0 Обычный
Группа:
Новички
Сообщений:
6 (0 в день)
Активен в:
Собственное творчество о любви (6 сообщений)
Регистрация:
18 Февраль 12
Просмотров:
7 448
Активность:
Пользователь офлайн 14 Янв 2017 22:59
Сейчас:
Оффлайн

Старые поля

Знак зодиака:
Весы

Последние посетители

Нет последних посетителей для отображения

Иконка   dom24a не установил(а) свой статус

Мои темы

  1. Подвиг "разведчика"

    Отправлено 14 Янв 2017

    1950-1-2 гг. Подвиг «Разведчика»
    Было это очень давно - более полувека назад, но...
    Во все времена мужчины соблазняли женщин, выдавая себя не за тех, кем они были на самом деле, а за тех, кем они бы мечтали или хотели бы быть, но, в силу своей физической или умственной ограниченности, так и не смогли стать. Мужские символы менялись от столетия к столетию, но все они сводились к одному простому типажу - сверхчеловеку - одинаково ловкого, как в бою, так и на балу, ну и, само собою, разумеется, в постели. Обладающего невероятной физической силой и, одновременно, недюжинным умом, фантастической ловкостью и хитростью. Для которого нет, ни преград, ни проблем, естественно, всегда оказывающегося победителем, в любом деле, в любой ситуации.
    Свою дань этому греху я описал в рассказе «Шах-Эмирова» в книжке «Командировки в Минск». Парней моей эпохи тревожил образ великолепного агента «007», память о котором до сих пор живет в людских сердцах, выражаясь в номерах «007» на автомобилях.
    Ну, а в ту эпоху, про которую я пишу, мечтою мужчин наверное был все же Кадочников со своим «Подвигом разведчика», ведь «Казино-Рояль» еще не было издано, а до блестящего Шона Коннери оставалось еще целое десятилетие.
    Ситуация стандартна - женатый мужчина знакомится с молодой, приехавшей из провинции, девушкой, работающей в какой-то конторе и начинает ей врать...
    Зачем, Ну, конечно, чтобы привлечь внимание, к себе, такому мелкому и незаметному и, в конце концов, овладеть ею. Но, памятуя о том, что он женат - чтобы одновременно и отдалить. Поставить между ними незримую преграду, чтобы обманутая простушка не выпытывала, ни где он живет, ни где работает, дабы избежать неожиданных встреч. Ведь это было страшное безабортное, безгондонное время, когда женщины заливали себя уксусом, засовывали в себя все подряд - и ватные тампоны, и тряпки, и чуть ли не куски мыла. И все равно, рано или поздно, романтические встречи заканчивались нежелательной беременностью. И спасти мужчину от этой неприятности могла бы только полная анонимность.
    Не знаю - дошли ли их отношения до этого или же просто женщине приелась романтика и она стала помышлять о чем-то более основательном и прочном, вроде семьи и брака. А может быть глупышка оказалась не такой уж глупой и стала понемногу обо всем догадываться. Не известно. Но так или иначе, наш герой решил расстаться со своей подругой навсегда. Но просто так перестать звонить ей на работу он не мог. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как инсценировать собственную смерть. Не знаю, что послужило причиной - может он сам заигрался в собственную игру и возомнил себя собственным персонажем или же боялся, что, если исчезнет, то она рано или поздно начнет его разыскивать. Еще сунется на Лубянку. Время же было сталинское - не хухры-мухры.
    Для этого он сагитировал весь небольшой коллектив в котором работал. Парни и девушки были из простых семей, молодые, глупые и не ощущали разницы между шуткой и подлостью.
    Телефоны тогда были редкостью, поэтому сразу в нескольких комнатах стояли аппараты, подключенные параллельно.
    Так вот, в одной комнате сняли трубку и человек восемь стали изображать двигатели самолета - монотонно гудели и дундели. А Разведчик из соседней комнаты, в это время, загибал своей подруге, что летит над Атлантическим Океаном на очередное задание.
    Сказав ей несколько ничего не значащих слов, он вскрикнул: «О! Что это?», а молодежь в соседней комнате стала изображать воздушный бой - выли, свистели на все лады, бухали об пол тяжелыми книгами, трещали счетами. И на пике всей этой оргии, придурок прокричал: «Прощай! Я погибаю, но не сдаюсь!», после чего телефон отключили.
    Ушел красиво! Куда там Кадочникову...

    Прошло некоторое время. Что толкнуло мнимого покойника снова позвонить своей подруге на работу - не известно. Может заскучал по милой простушке, а может быть, чуя за собой какой грех, хотел удостовериться в результатах. Но к телефону в этот раз подошла пожилая женщина и сказала, что если «ты, сволочь» еще раз позвонишь, то мы обязательно найдем тебя и прикончим. Мы войну прошли и нам убить - как муху раздавить.
    Он вздрогнул и замолк, видимо не понимая тяжести того, что натворил. По-моему, он не понял этого даже тогда, когда услышал, что несчастная девочка до сих пор находится в психиатрической клинике... Вряд ли он это, когда-нибудь, вообще поймет...
    Вот так трагически обернулась, невинная, на первый взгляд, шутка...
    Шутите, друзья, осторожнее.
  2. Портрет Лены Николаевой

    Отправлено 31 Дек 2016

    Портрет Лены Николаевой

    Она всегда мечтала о своем портрете. Фотография ее раздражала - ей она казалась мертвой и бездушной, тупой фиксацией натуры. Художник, говорила она, своим талантом, своим умением, может подчеркнуть, выделить ее самые лучшие черты и способен даже добавить ей привлекательности, не лишая портрет сходства. Поэтому уличные художники ее тоже не устраивали - бесталанное ремесло - уничижительно отзывалась она о них и продолжала искать «настоящего» маститого живописца.

    В конце концов ей повезло - нашёлся очень пожилой дядечка, согласившийся портретировать Лену. Хотя он напрочь отказался изображать ее обнаженной, что обидело ее до глубины души, но предложил образ по типу греческой богини, где из-под драпировки проглядывает обнаженное тело. Она не противилась - ведь большая часть ее по-настоящему прекрасного тела была открыта, а главное - незакрытой оставалась одна грудь - предмет ее несказанной гордости.

    Портрет удался на славу. Но особой радости он Лене не принес, поскольку большинство подруг и знакомых, от зависти, так язвительно отзывались, и о нем, и о ней, а главное - о том, чем она платила за портрет. Никто из них не мог предтавить, что пожилой, смертельно больной, художник написал свою последнюю работу совершенно бесплатно. (Как он сказал самой Лене - дабы увековечить прекрасное, которое всегда так недолговечно). Поползли слухи, кривотолки, один грязнее другого. Передаваемые из уст в уста, они обрастали все новыми и новыми сальными подробностями, да так хорошо и обильно, что вскоре Лена растеряла всех своих знакомых и, закончив институт, вернулась в свой родной город, в свою родную квартиру, где на самом видном месте водрузила свой чудный портрет.

    Прошли годы. Портрет, вызвавший в свое время такую бурю страстей: и ненависти, и зависти, и осуждения, понемногу был забыт. Он стал неким подобием мебели, которую все видят, но совершенно не замечают. Никто уже возмущенно не восклицал «ах, голая», демонстративно не прятал глаза, не уводил из комнаты маленьких детей. Портрет Лены со временем из портрета превратился в произведение искусства, наверное потому, что утратил сходство с оригиналом. Портрет все висел и висел, а она вышла замуж, родила двоих детей, дети выросли - старший женился, родил сына - ее первого внука, наградив ее титулом бабушки. А вот младший не спешил - все выбирал невесту себе подстать. Но всему рано или поздно приходит конец и вот младший, наконец, решил жениться и привел невесту в дом, чтобы познакомить с матерью.

    Когда та вошла, Лена, неожиданно для себя, с завистью заметила, что она намного лучше, чем сама Лена в молодости и бросила отрывистый взгляд на портрет, чтобы хотя бы вспомнить, какой она была тогда...

    Юная особа была в явном замешательстве, первый раз переступив порог незнакомого дома, который должен был стать ей родным на долгие-долгие годы. Ей нужно было завести какой-нибудь разговор, помимо стандартных в таком случае фраз: «здравствуйте», «как поживаете», «у вас так уютно». Разговор, который станет продолжительным, затронет много разных тем и сблизит, хоть ненамного, этих будущих родственников. А что может быть плодотворней в этом плане, чем разговор об искусстве! Но рояля поблизости не было и ей не на чем было продемонстрировать свое умение, зато на стене висел портрет! Вот она - тема! И, повернув свою чудную головку, она, с наивно-детским выражением лица, произнесла... скорее прощебетала: «А чей это портрет? Кто автор?»

    Ноги у Лены внезапно отяжелели. Ей показалось, что они остаются, страшно тяжёлые, там, внизу, на земле, а она сама взлетает куда-то вверх. в заоблачную высь... И сын, и его невеста внезапно стали какими-то маленькими, будто бы она смотрела на них издалека. Она качнулась, но, слава богу, не упала, а, сделав шаг, прислонилась к стене. Пока мир возвращался в свои реальные пределы, ей пришлось услышать еще одну убийственную фразу. Теперь постарался сынок - «Это мама... в молодости» - отчубучил он.

    - В молодости! В молодости - звенело со всех сторон. Какая же я чушка стала, что меня уже невозможно узнать! И надо обязательно было, подчеркнуть - «в молодости»! Ну, да, моя молодость прошла и прошла очень давно. Старшему уже тридцать шесть... Это этот - поздненький... Ох - младший вовсе был дурак - всплыли строки из детской сказки. Ну мог бы мать пожалеть и про молодость помолчать!

    Остаток дня прошел, как в тумане. Что было, о чем она говорила с молодыми, на что отвечала, какие вопросы задавала - все стерлось из ее памяти. Застряло только одно - «мама в молодости». И, как назло, мужа не было дома - рыбачить уехал на водохранилище - спихнул встречу с невестой на ее плечи, трус чертов! Словом перемолвиться не с кем. Только сама с собою и наедине... с портретом.

    Она рухнула на кровать!

    Вспомнилось ей, как трепетала она, приходя на сеансы к художнику, как была счастлива, увидев портрет законченным, как гордилась им, как злобно шипели на него, да и на нее, подруги и знакомые. Ну еще бы - полуобнаженная! И вот теперь она сама завидует своему портрету! Нет не завидует - она его ненавидит. Он висит здесь столько лет и не изменился ни на йоту. Ни одной морщинкой не прибавилось на холсте! Портрет не толстеет, как она и не горбится. Он такой же, как, и тридцать, и сорок лет назад и, что самое страшное, - таким же и останется, не изменится! Даже, когда ее уже не будет - он продолжит всех поражать своей молодостью и красотой. А, приходящие в этот дом, будут задавать все тот же вопрос: «Кто это на портрете?»

    - Ненавижу его! Ненавижу! Он насмехается надо мной. Мною, уже изрядно постаревшей и подурневшей. В нем нет, ни капли жалости, ни ко мне, ни к моим чувствам, ни к моему прошлому, ни к моему будущему... Ни к чему. Он горд сам собою, своею красотою. Это уже не я, может когда-то он был мной, но теперь это что-то иное, совершенно другое - другой человек на портрете. Это не я... Это чужая женщина... Женщина, похитившая мою молодость и красоту. Воровка!

    И, со словами, «будь ты проклята», словно выплюнутыми, сквозь зубы, она рванулась с кровати и внеслась в гостиную с единственной целью - уничтожить этот злосчастный холст, ставший уже не насмешкой, а унижением для нее. «Кто это? Кто это?» - стучало у нее в голове. Улыбка портрета казалась издевательской. Это моя молодость глумится над моей старостью! - подумалось ей. Пропади пропадом, чертов портрет! В помойку! На мелкие куски и в помойку!

    Она уже была готова выполнить задуманное, ножиком, специально взятым из кухни, но внезапно замерла.

    Мысль, как молнией, пронзила ее, затуманенное яростью, сознание. А если у младшего сына родится дочь? Ведь не пройдет и двадцати лет, как она придет сюда со своим женихом? И тот, обняв ее за плечи, скажет: «Ты так же прелестна, как твоя бабушка...» - недаром говорят, что в третьем поколении повторяются...

    На что же я подняла руку? На свое будущее?

    Эта чужая женщина - моя внучка, а может быть правнучка, да хоть какая-нибудь более дальняя «пра» - она будет, она родится, она обязательно родится! Я, точно, точно, сошла с ума!

    И, зарыдав, она выскочила из комнаты, впопыхах бросив на пол нож для фруктов.

    Портрет остался на своем месте.

    Нож, с недоумением, утром поднял сын и отнес на кухню.

    А внучке сейчас уже двенадцать - недолго осталось ждать...
  3. Запах Женщины

    Отправлено 24 Дек 2016

    Запах женщины
    Удивительная штука человеческая память!
    Что только в ней не хранится. Иногда кажется, что она, втупую, как видеокамера, записывает всю нашу жизнь от начала и до конца. Все, абсолютно все, туда попадает. И увиденное, и услышанное, и цвета, и запахи, и наши мысли, и наши чувства, и ощущения, и впечатления, прочитанные книги, просмотренные фильмы… все, ну, абсолютно, все.
    Вот только не выходит нашу память взять и прокрутить, как кинопленку, в поисках нужного места. Видимо наш мозг настолько медленный, что прокручивать «ленту памяти» он будет со скоростью записи, и на просмотр жизни потребуется целая жизнь. Нет у него «ускоренного воспроизведения».
    Поэтому, вспоминая что-либо, мы используем какие-то опорные точки, то, что как говорится, врезалось в память, тем самым сокращая объем поиска. А уж потом, найдя нужную, начинаем ходить вокруг-да-около нее.
    Вспоминание – интереснейшая игра ума. Вспомнить, на самом деле можно все – и запах, и цвет, и силу ветра, и номер дома мимо которого проходил, и марку автомобиля, который притормозил рядом – надо только постараться. Вообще, вспоминание схоже с восхождением на вершину. Хотя бы даже по тому, что умению вспоминать надо учиться. Причем учится долго и упорно. Тренироваться не раз и не два. Не каждому это по силам, но, если освоишь это умение, то не перестаешь удивляться тому, насколько же емка наша память.
    Подобно альпинисту, вспоминающий находится в полной неопределенности, где-то между небом и землей, зная лишь то, что двигаться надо вверх. Но как?..
    Вот он шарит рукою по поверхности склона, которая, как назло совершенно гладкая. На которой не за что зацепится, а те, случайные выступы, которые нащупывает рука, обламываются и падают вниз, в никуда… Очень похоже, когда мучительно пытаешься выудить хотя бы какой-то мельчайший штрих, сохранившийся в памяти. Что это – лицо, слово, а может время года, здание, звук, запах – что угодно, что угодно…
    Найдя его, и закрепившись на нем, можно искать следующий. А найдя несколько штришков в своей памяти, можно на них подтянутся повыше, выуживая все новые и новые подробности из своей памяти. И так, шаг за шагом, продвигаться к вершине своих воспоминаний.
    А при определенной тренировке можно вспомнить не только под каким деревом мы стояли, но и как светило солнце, и как сильно дул ветер, и что она говорила, и что ты отвечал, и даже покрой пальто случайно проходившей мимо женщины.
    Интересно, что воспоминания бывают как осознанные, когда мы, как говорится – вспоминаем-тужимся, поскольку нам или надо вспомнить или мы просто хотим вспомнить. А бывают воспоминания неосознанные, нежданные, порою даже нежеланные, выискиваемые нашим подсознанием, как будто бы без нашего хотения. Но это мы так думаем, а на самом деле… на самом деле это даже не воспоминания, это то, что мы не хотим забывать, то, что мы БОИМСЯ ЗАБЫТЬ, несмотря на то, что такие, непрошеные, воспоминания порою причиняют жестокую боль. Они, как стрижи, летают по небу нашего подсознания и мы, внутренне, постоянно следим за тем, как бы они не улетели.
    Стоит только спрятаться от дождя под дерево и вот уже вспоминается, что тогда был ТАКОЙ ЖЕ дождь и мы стояли ПОД ТАКИМ же деревом, ты смотрела на дождь, а я смотрел на тебя и видел во всем мире только твои чудесные волосы и впитывал их запах!
    Застряла чья-то машина в снегу – на память приходит – как мы шли поздно вечером, зимою и ты сказала – помоги вытащить... Как я толкал изо всех сил эту разнесчастную «Волгу», бахвалясь перед тобой своей молодецкой силою, а ты смеялась, отряхивая с шапки мелкий легкий предновогодний снежок.

    Ирина, когда мы только что познакомились, жила в общежитии
    МАДИ на Соколе, в шестом корпусе, на втором этаже, в тридцать девятой комнате, почти над самым входом.
    Как-то в конце апреля она купила аэрозольный баллончик с дезодорантом. Казалось бы – мелочь, да тогда было не то время. Такая покупка была необычайно ценна, поскольку, В СССР, дезодорант как таковой, а уж тем более в аэрозоли, был необычайной редкостью. Множество девчонок приходили посмотреть, понюхать и понемногу побрызгаться. Баллончик переходил из рук в руки несколько дней и наконец – сломался. И как сломался!
    Иринка взяла его в руку, направила на себя, нажала на кнопочку, раздался щелчок и палец соскользнул вниз вместе с отломившимся клапаном, а из образовавшейся дырки рванула мощная струя жидкости. Хорошо, что вверх, а не в лицо! Но, все равно, захлебнувшись брызгами и запахом, она инстинктивно ринулась к двери, отбросив баллон в сторону, где он еще некоторое время прыскал в разные стороны струей, как волчок, вертясь на полу.
    Не прошло и минуты, как все закончилось. Баллон лежал неподвижно около кровати, но запах… Запах, яркий как солнце в пустыне и острый как нож, заполнил комнату и, в открытую дверь, потянулся по коридору. На шум и вонь стали сбираться соседи… Кто-то догадался открыть торцевые двери этажа, чтобы, по крайней мере, продуть коридор. Кто-то, прикрыв лицо тряпкой, добрался до окна и распахнул створки… в общем, ребята помогли… и к вечеру, когда я пришел, резкий запах выветрился из комнаты, но остался аромат дезодоранта, который, в малых количествах, приятен, но в таком объеме – был попросту невыносим.
    Иринка две ночи ночевала у соседок, мыла пол, стены, шкаф, даже потолок, поскольку он был из крашеной в белый цвет фанеры. Поменяла все белье, кроме, естественно, матраса. Запах, конечно, ослаб, но, все равно, долго находится в ее комнате было трудновато. Начинало першить в носу, глазах и горле, непроизвольно вырывался какой-то собачее-лающий кашель. В общем – караул! Никакого огорчения от потери дезодоранта уже не было. Было единственное желание – сделать комнату вновь пригодной для жилья.
    Тут подошли майские праздники, на которые Иринка уехала домой в Саратов, оставив окна открытыми настежь.
    И, наконец, свершилось чудо – к ее возвращению, запах ослабел настолько, что стал даже очень-очень приятным, каким и должен быть запах в женском будуаре – ненавязчивым, но заметным и волнующим.
    Хотя мы не так уж много дней провели вместе в этой комнате, но он как-то, сам собой, связался у меня с образом Ирины. Где бы я не был, стоило мне только вспомнить, только подумать о ней, как рядом со мною возникал этот тонкий, почти незаметный, аромат. И, если я, случайно, в толпе людей, ощущал подобный запах, то сразу же вспоминал ЕЕ, тридцать девятую комнату на втором этаже, нас, просидевших всю ночь обнявшись на окне и рассвет, который хотя и был виден только с другой стороны здания, зато превосходно отражался в окнах соседнего пятого корпуса.
    А потом Ирина уехала. Мы продолжали встречаться, но, когда я оставался надолго в Москве один, то приходил сюда – на Второй Балтийский. И стоило мне только увидеть знакомые окна, как на меня накатывал волною знакомый запах – запах ЕЕ комнаты, запах нашего счастья. Казалось, что не только комната, а все вокруг пропахло иринкиным дезодорантом. Проходил ли я мимо торца здания или же шел вдоль фасада, пусть даже и уходил в сторону – к седьмому корпусу – все равно – запах и там преследовал меня, навевая сладостные воспоминания…
    … которые иной раз были настолько сильны, что я не мог себя обуздать и входил внутрь, поднимался по широкой лестнице на второй этаж и приближаясь к тридцать девятой комнате, ощущал, теперь уже реально, знакомый, ставший родным, ее запах.
    Однажды, когда я стоял у двери в мечтательном оцепенении, из комнаты вышла какая-то женщина и вслед за ней на меня пахнуло этим запахом, резко, как тогда, в мае.
    – Какие на вас яркие духи – неожиданно сказал я.
    – Ох! Не мои,– возмущенно ответила она – кто-то до нас жил, всю комнату загадил, уж мы мыли-мыли – так и не отмыли.
    Бедняжка – она не могла понять, что для меня нет в мире запаха приятней, чем тот, от которого она так решительно пыталась избавится.
    Через несколько лет мы с Ириной расстались, расстались навсегда, расстались по-дурацки, безвозвратно и теперь стоило мне только, пусть даже издаля, увидеть общежитьевские корпуса, как сердце начинало болезненно ныть. Я понимал, что счастье ушло и ушло навеки, что его больше никогда в моей жизни не будет и до самой смерти я буду жить без нее. Поэтому чтобы подавить нахлынувшую тоску, я опять заходил в корпус и поднявшись на второй этаж, осторожно, чтобы меня никто не принял за вора, стоял и может чувствовал, а может уже и просто вспоминал этот запах – запах моей любви.
    Прошло лет пять и там поселили рыночных вьетнамцев, здание стало ветшать, штукатурка пообвалилась, рамы не закрывались, оно насквозь провоняло креветками и еще какими-то рыночно-вьетнамскими запахами пота и грязного белья.
    Все это было как-то символично. Умирала любовь, умирало и здание, понемногу разрушаясь, подобно нашей памяти, которая с каждым прожитым днем, что-нибудь, да забудет.
    Горько было смотреть на это разложение, но как-то раз я не выдержал и вошел. Ранее пустой холл у лестницы, где мы временами стояли, болтали, курили, был завешен стираным бельем, которое свисало почти до самого пола. Веревки были натянуты чисто по-восточному – хаотично и мне пришлось пролезать через них, как сквозь лабиринт. Было душно, полутемно и противно, Но, пересилив отвращение, я подошел к заветной двери. Теперь здесь был такой кавардак, что на меня никто не обратил никакого внимания.
    Я распахнул дверь.
    То, что я увидел не поддавалось описанию – тюки, громоздящиеся до потолка, полуголые, откровенно грязные, дети, то ли возящиеся, то ли играющие на полу, тряпки, тарелки, кастрюли – все вперемежку… и вдруг – тонкий на грани ощущения, сквозь креветочный дух, табачный дым, миазмы немытых тел, ко мне прорвался лучик знакомого аромата. Боже мой – сколько счастья! Я не понимал что это – мое воспоминание или же стены до сих пор хранят его. Да и какая мне до этого была разница. Пусть на мгновение, но былое счастье вернулось ко мне. Я уже не замечал, что стекла побиты, а подоконник загажен – я видел то, что помнил, что хотел видеть – чистую светлую комнату и ее, стоящую вполоборота ко мне, у окна…
    И тут, как в страшной сказке, я увидел, что ко мне приближаются невысокие коренастые фигуры, мало чем похожие на людей… сладостное видение исчезло – осталась мерзкая реальность. Я повернулся и, не обращая внимания на пытающихся что-то спросить у меня на ломаном русском языке вьетнамцев, вышел из здания.
    Больше я никогда не заходил туда, но каждый раз проходя мимо чувствовал ее запах. Это было уже наверняка – воспоминание.
    Прошло еще около десяти лет и общежитие начисто снесли, построив на его месте новый, современный, дом. И, внешне, уже ничто не напоминает мне о былом, но я, все равно, стоит мне только оказаться поблизости, теперь уже совершенно точно – не чувствую, а вспоминаю – шестой корпус, тридцать девятую комнату, окно на втором этаже и этот милый, любимый, родной, давно исчезнувший, но сохранившийся навсегда в моей памяти, запах… и ЕЕ нежный образ.
  4. Установление Отцовства

    Отправлено 24 Дек 2016

    Установление отцовства

    Не скажу, что она была красива, но все в ней вызывало желание. Достаточно было мельком взглянуть на ее пышные формы, как по телу пробегала дрожь, заканчивающаяся именно там, где и нужно. Юнцов, недавно оторванных от материнской титьки, всегда влекут пышнотелые красавицы, а их плоскогрудые ровесницы радуют своим видом только стариков, к числу которых ныне принадлежу и я.

    Все ее движения возбуждали - когда она покачивала бедрами при ходьбе, будто бы желая оттолкнуть попутчика, когда встряхивала плечами, будто бы сбрасывая с них невидимый флер, а уж, когда нагибалась, и в вырезе ее кофты проглядывали нежные начала грудей, пуговицам на ширинке становилось туго. Она была значительно старше. Лет на пять. Наверное. Точно я не знаю. Мы тогда мало интересовались возрастом. Ведь практически весь мир был старше нас, за исключением школьниц, еще играющих в куклы.

    Она уже побывала замужем, развелась и вела достаточно вольную жизнь, ибо детей у нее не было. Мы смотрели со злобой и завистью, как она проходит по двору, то с одним, то с другим, но особенно ярились, когда видели ее утром, выходящей с кем-нибудь из своего подъезда. Такой день был начисто испорчен. Учеба не лезла в голову, все валилось из рук, а в глазах рисовались непристойно-откровенные картинки. Зависть к тому счастливцу, которого мы видели утром, перерастала в злобу и ненависть, частенько изливаемую на первых встречных, стоило им только нас, хоть чуть-чуть чем-либо зацепить.

    Не знаю, кто первый из нас решился приударить за ней. Во всяком случае, точно не я. Мне бы на это никогда не хватило смелости. Я прирожденный трус. Может Серый, а может Валька. Через сорок лет теперь и не вспомнить, тем паче, что Серый давно уже спился и умер от сердца. Но кто-то все-таки рискнул. Она рассмеялась в ответ и он поделился своим горем с нами.

    Вот тут и заварилась каша. Совсем недавно мы играли в этом дворе и, каждый из нас, старался обогнать, превзойти, превозмочь другого. Мы соревновались во всем - и в играх, и в спорте, и даже в учебе. Пришло время посоревноваться и в любви.

    Не получилось у тебя - получится у нас, решили мы с Серым и начали не давать нашей крале прохода. Да так активно и нахально, что не прошло и месяца, как все ее кавалеры начисто отвалились, опасаясь трех оголтелых юнцов. Начало 70-х годов было неспокойным - драки на улицах, поножовщина в подъездах, в наших Хорошево-Мневниках были в порядке вещей. Порезали, в свое время, и Рашида, и Аркашку, ограбили, прямо около дома Кольку, а уж бить-то ребят били постоянно, и за дело, и просто так.

    Почуяв свою силу, мы стали признаваться ей в любви. То поодиночке, то все хором. Месяц-другой она смеялась, а потом заявила, что все это, конечно здорово, но мы ее на самом деле не любим, а просто хотим удовлетворить свою похоть. Получив заветное, мы разбежимся кто куда, поэтому пошли прочь, молокососы!

    Но мы уверяли, что каждый из нас ее безумно любит и мечтает только о том, чтобы связать свою жизнь с ней воедино и навсегда. Не знаю правду ли я говорил, действительно ли ее любил или, взаправду всего лишь соревновался с ребятами. Но про похоть она говорила совершенно верно. Похоть была и, признаюсь, чудовищных размеров. Я ощущал дрожь и головокружение не только при взгляде на ее полненькие ляжки, выглядывающие из-под не очень длинной, обтягивающей бедра, юбки, но даже при воспоминании о них.

    Еще какое-то время она продолжала отмахиваться от нас, как от назойливой мухи, но все-таки ее терпению пришел конец. Она рассказала, что ее первый муж с шестого класса клялся ей в любви, а потом бросил, назвав «пустой, как барабан» и «яловой коровой» из-за того, что у нее не было детей. Но, по ее мнению, он плохо старался в этом деле, поэтому она выйдет замуж за того из нас, от кого родится ребенок. Тем более, что нас трое, значит ее шансы стать матерью возрастают в три раза.

    Мы были ошарашены предложенным, но рады возможности дорваться до предмета нашего вожделения, поэтому поклялись страшной клятвой, что, по рождению ребенка, из нас останется только один - отец ребенка, а двое остальных напрочь уйдут из ее и его жизни. Ни о каком, коллективном, творчестве не могло быть и речи.

    То, что началось вслед за этим, добропорядочные мамаши, к которым мужья прикасаются только по великим праздникам и только в сильном подпитии, назвали бы развратом, но для нас четверых, это было, необыкновенное, сладостное, время.

    Летели дни, недели, месяцы. Мы наслаждались, то поодиночке, то все вместе, практически начисто забыв о данном нами обещании. Прошел год, потом еще полгода и, то ли весна подмогнула, удвоив наши силы, или она все-таки вылечилась (о чем мы ее нигода не спрашивали). Но в середине апреля она прогнала нас от себя, заявив, что беременна. Сладости пришел конец!

    Рулетка завертелась - кто-то один из нас, менее чем через девять месяцев обязан стать ее мужем. Обратного пути не было. Мы ведь поклялись. А пацанские клятвы, особенно страшные, надо выполнять.



    И только тогда мы задумались - а как же определить, кто же из нас окажется отцом? Как установить отцовство? Но, как часто бывает в подобных сложных ситуациях, решение отложили на потом, дескать время покажет. А тем временем все вместе помогали нашей, пока еще общей, жене, стоя в очередях, таская сумки и выполняя домашнюю работу.

    Честно сказать о ребенке никто из нас не думал, для нас его появление на свет было такой же далекой материей, как и космос. У юнцов связь между наслаждением и рождением отсутствует. И то, и другое, мы воспринимали по-отдельности. Нас даже не волвало, кто это будет - мальчик или девочка.

    Время летит быстро. Мы встречали ее из роддома, втроем. Медсестры глядели на это зрелище выпученными глазами. Было чему удивиться. К женщине, родившей без мужа, приходит целая орава парней! И, что самое главное, - без цветов. До этого никто из нас не додумался, ибо наши головы были заняты другим. Как установить отцовство и как обьяснить родителям желание женится на разведенке, нагулявшей ребенка? Меня вторая проблема волновала гораздо сильнее, чем первая. Природная трусость толкала на «задний ход», но клятва, связывающая нас, обязывала идти вперед

    И вот - момент, когда решаются наши судьбы. Она стояла такая счастливая, такая сияющая, что мне дико захотелось, чтобы этот ребенок был от меня. Девочка - сказала она, указывая на нечто, завернутое в одеяло. Мы с Серым стояли как вкопанные, не зная, что нам делать. Как узнать в этом маленьком комочке, в этом маленьком личике, свои черты. Да тут еще мне неожиданно вспомнилось, что «плох тот молодец, кто девичий отец», я глупо хохотнул, ну совершенно ни к месту и глянул на Серого, а тот на меня. Пауза!

    И тут, сзади, раздался зычный голос Вальки:

    - Доченька!

    Распихивая нас налево-направо, он кинулся к ней и, со слезами на глазах, поцеловал краешек одеяла. В ответ она положила руку ему на плечо. Мы с Серым, поняв, что тут лишние, тихонечко ретировались, чтобы забыть об этом навсегда.

    Я шел по улице, без шапки, несмотря на то, что шел мелкий мокрый снежок, ибо голова моя горела, а щеки пылали. И даже не заметил, когда Серый свалил куда-то в сторону, оставив меня одного.

    Наш триумвират распался.

    Приближался Новый Год.

    Начиналась новая жизнь...





    Долгие годы меня грызло одно - что это было?

    Валькин экспромт? Или заранее продуманная хитрость? А может они с ней сговорились и провели нас? А если чутье? Зов крови? Зов сердца? Стараясь оставаться незамеченным, я приглядывал за их дочерью, но не находил в ней своих черт. Да и на Серого она похожа не была. А к пятнадцати годам вымахала так, что стала значительно выше своих сверстников, точь-в-точь, как в свое время Валька.







    На днях я зашел во двор своего детства и, еще издали, увидел Вальку с Ней. В грузной, вперевалочку бредущей, шестидесяти с лишним лет, женщине, трудно было признать сладостную утеху нашей юности, хотя Валька почти не изменился. Такой же длинный и худой, только малость сгорбленный и чуть-чуть хромающий, с длинными, нелепо висящими, руками. Вот по нему-то я и догадался, что рядом с ним - Она. Я проводил их глазами до дверей поняв, что они идут в ту же квартиру, где когда-то, мы, вчетвером, проводили часы наслаждений.

    Глядя им в спину, я подумал, что старость все-таки омерзительная штука и, может быть, прав Серый, что так рано умер и не видит нашу кралю вот такой. Ну а мне выпало иное. Расплата за грехи? Кто знает...

    И еще я подумал, что если бы мне выпала вторая жизнь, я бы хотел начать ее с нуля, с абсолютно чистого листа, в других условиях и с другими людьми, но ни в коем случае не повторять предыдущую, исправляя совершенные ошибки.
  5. 1995 Г. Фамильная Отметина

    Отправлено 28 Авг 2012

    1995 г. Фамильная отметина

    глава из моих мемуаров "Вспомнилось, что жил..."

    У многих людей есть какие-то особые отличительные признаки, которые передаются от деда к отцу, а потом от отца к сыну и так далее, порою (когда рассматриваешь иностранные фамильные портреты ) в течение нескольких столетий. Это бывают, и родимые пятна, и формы некоторых частей тела, а порою даже особенности походки, осанки или поведения.
    Порою наличие у детей таких качеств служило поводом для се-мейных драм, так как наводило на мысль о супружеской неверности, а иной раз играло и положительную роль доказывая принадлежность к семье, а следовательно и к фамильному состоянию.

    В моей отцовской линии, которая ведет свою историю от запо-рожских казаков, таким семейным признаком является щель между верхними передними зубами. Она абсолютно одинаковая, и у моего отца, и у брата моего отца, у моего двоюродного брата по отцу, и у деда, погибшего не по своей воле на западном фронте , которого я никогда не видел, но по словам дяди, хорошо помнившего своего отца, имевшего точно такую же щелочку между зубами.

    Интересно то, что в этом нашем семейном признаке нет ничего особенного – просто чуть увеличенное расстояние между передними зубами, наверное, в миллиметр шириной. Но – может я и не очень внимательно приглядывался к людям – но такой у других людей я не встречал.
    Мои родители разошлись, когда мне было всего шесть лет. Я не видел своего отца около двадцати лет, но, встретив его, уже изрядно постаревшего и сильно изменившегося, по сравнению со старыми фотографиями, мгновенно узнал по такой же как у меня щелочке между передними зубами.

    Я жил много лет даже не задумываясь о этом своем «фамиль-ном признаке», как вдруг однажды!..

    Мне, ближе к вечеру, позвонила мать и, трясущимся от сильного волнения, голосом, попросила по возможности как можно быстрее приехать к ней. Я спросил ее о здоровье, но на здоровье она не жаловалась, а каким-то очень взволнованно-заговорщицким голосом стал объяснять, что нам нужно о чем-то важном поговорить. Поскольку она на объяснила о чем надо поговорить, то я подумал, что это какие-то очередные старческие причуды – может насчет завещания, может еще что-нибудь совершенно неважное и назавтра не приехал к ней. Но вечером она позвонила вновь и очень настойчиво, тем же трясущимся голосом настойчиво попросила меня приехать. Что ж – делать нечего – хочется-нехочется, а придется.

    Войдя в квартиру я застал мать с каким-то неживым иконописно-вытянутым лицом. Создавалось впечатление, что ее хлопнули по обоим щекам, а она так и застыла с этим выражением от испуга и удивления.
    – Что случилось – спросил я.
    Тогда она, молча, дала мне старенький пожелтевший конвертик еще Почты СССР. Мне уже стало легче – ясно было, что речь идет не о ее здоровье, и не о квартире, а о чем-то другом. А это другое меня меньше всего волновало. Я преспокойно открыл конвертик, увидев там оборот фотографии, довольно старой и нецветной. Не-долго думая я вытащил ее из конверта и перевернул – и остолбе-нел…
    … на фотографии был улыбающийся мальчик, точнее – только лицо мальчика лет пяти-шести с весьма характерной щелочкой между зубов – нашей фамильной отметиной.
    – Это что? – резко спросил я мать.
    – Она пришла… она принесла… просила помочь… в институт поступить… когда-то приготовила это фото для тебя, но не посла-ла… а теперь… – слова застряли в ее горле.
    Мать перевела дух, чувствовалось, что ей трудно говорить, гла-дя на фотографию собственного, неизвестного дотоле, внука.
    – Она не знала, что ты уволился, но, все равно просила помочь. На обороте – все написано.
    Я перевернул фото и прочитал фамилию, имя, отчество, дату рождения, написанную тоненьким карандашиком, чтобы не портить фото. Фамилия была мне незнакома…

    Хотя с самого первого взгляда на это фото я знал о ком идет речь. В ребенке моей была только «фамильная отметина», в ос-тальном у него были ее черты. Разрез губ, глаза – ну, много, много, очень много от нее. Глядя на фото я подумал, что, черт возьми, черты, которые мне казались когда-то в ней, скажем так, не самыми лучшими, в ее ребенке мне показались прекрасными. Удивительно – я подумал – в ее ребенке! В моем ребенке!

    Дикость какая-то. Действительно будешь ходить с вытянутым лицом. Я вспомнил, окончание школы, наше знакомство на улице Народного Ополчения, недолгий роман, расставание со слезами – ее слезами. И восемнадцать лет забвения. А вот те раз!
    – А откуда она узнала, что я работал в МАДИ?
    – Она интересовалась тобой, а потом – мать ткнула дрожащим пальцем в фото – этот пошел в школу и ей стало некогда.
    – Да… – промычал я – а ею не то, что не интересовался, а даже и не вспоминал!
    – Она телефона не написала. Она зайдет через неделю. – про-мямлила мать – А фотографию просила вернуть.
    – Ну не написала, так не написала! Вернуть, так вернуть. Она права! Зачем мне фото чужого?! ребенка – ответил я, хотя на слове «чужого» я испытал какую-то неведомую дотоле не то боль, не то импульс в сердце, как будто бы где-то щелкнули выключателем.

    Я выполнил ее просьбу, Хотя и не работал уже несколько лет в МАДИ, но зашел к знакомым, а те отправили меня к нужным людям. Мне повезло – в те годы я зарабатывал много, а преподаватели – мало, поэтому бросались на любую копейку, как голодные волки. Дело было улажено в пять дней.
    Интересен тот факт, что как только я приходил к кому-то и начи-нал рассказывать о своей просьбе, что вот человек – после чего я вынимал фото, чтобы прочесть его фамилию – она была татарской достаточно длинной и сложной, чтобы я ее запомнил. А меня сразу спрашивали: «Твой?» А один достаточно пожилой человек, знавший меня уже лет пятнадцать, произнес слово «твой» утвердительным наклонением, при этом тыча пальцем на щелочку между зубами.

    Фотографию я принес обратно матери.

    Она, как и обещала, зашла и, взяв у мамки список тех, к кому должна была обратиться и полинявший конвертик с фотографией, ушла. Ушла навсегда. Больше о ней я никогда не слышал.

    Иногда я думаю – правильно ли я поступил? Может быть надо было увидеть его живьем, поинтересоваться его будущим, что-то сделать для него?

    И отвечаю себе утвердительно – правильно!

    Если я, считая его мать, суррогатом любви, зачал его так, похо-дя, сам не только зная, но даже и не задумываясь об этом, то какое право я имею корчить из себя отца! Если я так относился к его матери, то не могу его считать своим? Ведь, когда она приходила и просила не бросать ее, я не просто не обратил на ее слезы никакого внимания, я даже не задумался почему она, так неожиданно, захотела за меня замуж? Почему она так горько плакала? Мне было все равно!

Информация

Статус:
Зеленое яблочко
Возраст:
60 лет
День рождения:
Октябрь 6, 1960
Пол:
Город:
Москва
Интересы:
вино, классическая музыка (барокко), молодые женщины, фотография

Контактная информация

E-mail:
Отправить письмо на e-mail

Друзья

dom24a еще не добавил друзей

Комментарии

dom24a не имеет еще комментариев. Почему бы не написать Привет?